Среда, 07 октября 2020 11:36

Бегство, или Черный Смех

Автор Юрьев Андрей член Союза российских писателей
Оцените материал
(1 Голосовать)

Посвящается Марату Искандерову,
врачу-психотерапевту и другу,
и, как ни странно,
Арнгхильд Лаувенг,
автору пронзительно откровенной повести
«Завтра я всегда бывала львом»

Любые совпадения с реальными лицами случайны и ненамеренны.

Первый вздох, пробуждение. Сердце бьётся так отчаянно, но почему? Ведь сам вызвался на это путешествие в другой конец Вселенной. Оглядеться. Справа окно, из него видны кроны деревьев, перелив листвы – ветер, зеленый шум. А слева и впереди – спальные места для таких же любителей приключений. Слева «на 8 часов» – едва освещённый пульт службы отдыха.

Девушка во всем белом – коснулся её плеча – вскрик!

– Что вы, что вы, вам нельзя ходить, ещё рано! Ах, это! Ну, я вас провожу, вас одного после заморозки нельзя никуда отпускать. Другие? А что другие? Бодрячком, прогулялись, в иллюминаторы насмотрелись и храпеть. Тише, тише, вот будить никого не надо.

Почему-то страшно стыдно. Если задуматься… Как «почему»? Другие, скорее всего, по своей воле в этом косморейсе, а ему выбирать не пришлось. Не от этого давит грудь? А от чего же?

– Свобода воли, дорогая! Пусть звучит как масло масляное, но свобода воли! Во всём, даже и в шаге к другому миру! Не говоря уже о выборе места, где жить и творить!

Это в космопорте сквозь зубы цедил жене в одноразовую сотовую трубку, перед самым гиперпрыжком – вот и первое воспоминание о прошлой жизни. В гуле и толчее зала ожидания, помнится, встал посреди моря голов и плеч, плывущих и мимо, и нахрапом лоб в лоб, встал поражённый услышанным: «Ты с этой своей, она там? Не сходите с места, за вами уже едут!» – и, бросив трубку, кинулся к окну регистрации, схватив Её, такую юную и чистую, за ладошку…

– Всё, ложитесь, вам около тысячи часов отдыха положено после выхода из охлаждения.

Пусть так, всё равно высоченный потолок переоборудованного, видимо грузового, отсека плывёт, заваливается набок, расплывается, растворяясь в темноту…

***

Поднялся так резко, что всё вокруг заходило ходуном.

– Это твой первый рейс? – прохрипел парню напротив, тот привстал с места: наверняка перепугался порывистых движений.

– А бывают ещё и повторные? – тот аж передвинулся подальше, приподнявшись ещё, застыв в напряжении, готовясь убежать.

– Это что за дрянь у меня в руке торчит?

– Не трогайте иглу, это катетер, а это питательный раствор, вместо еды, вас кормить пока не будут.

– Кормить… Как скот! Как домашних животных! Как…

– Не понимаю, на что вы жалуетесь. Вас ещё удачно от холода отпускает.

– Беги, куда собрался, не держу!

Парень пробрался между аккуратно заправленных лежаков, под пристальным взглядом уже другой, но тоже всей в белом. Выбрался на свободный, длинный проход прямо к двери отсека, разбежался, чуть наклонив голову, отчаянный крик черкнул слух: «До вечера!» – и прыгнул лбом на полированную сталь. Исчез. «Вечёркин ушел на экскурсию по городу!» – отметила ноготком на мониторе девушка в белом.

Из раскрытых окон вплывала свежесть дождя, писк перепуганных нотами воды птиц и шум перебранки техников. «Посадочные крепления ремонтируют прямо под струями воды», – промелькнуло в гудящей голове. Сейчас, при свете дня, вокруг пульта отдыха объявились уходившие вверх трапы (на вторую палубу, жилой отсек, куда?) и камерки магазинчиков – в одном виднелась витрина с огромной рыбиной, в другом – столы с чайной заваркой и конфетами, в третьем – на белых тумбах какие-то зубпасты, мыло, коробки соков…

– Куда вы, куда вы, вам нельзя двигаться, пока капельница стоит! – а подниматься и правда почти невозможно, тяжесть как при старте, при нескольких g. Вовремя, оказывается, проснулся – «на 7 часов» чем-то шумнули – раздраили межотсечный люк. Приближались голоса, явственные, чёткие – стайка молодых студентов, будущих служащих Отдела Отдыха, и журналистка (по планшету видно и бэджику «Е.М. Вишнякова, ведущий сотрудник Медиа-Итог») – всё оглядывала, всего касалась ненадолго, приговаривая: «Интересненько, интересненько ремонт сделан».

– Я не разрешаю себя фотографировать.

– Что-что? Ах, да, планшет! Не волнуйтесь, вот, смотрите, это бюджетная модель и даже служебная – ни G-связи, ни фотокамеры. Ну-с, интересненько, что вы о себе хотите сказать?

– А что говорить? Простой переселенец. Не знаю, что во мне любопытного.

– Ну что-то же вас побудило… эммм… сняться с места и пуститься в путешествие, ммм? Хотелось покончить с прошлым? Иногда с ним очень хочется покончить. Раз! И ничего позади нет. Даже тени. Не говоря уже – даже следа.

– Но это не главное, это совсем не так важно…

– А что у вас вот из кармана наушники выпадают? Плэер? Можно послушать песню, последнюю перед гиперпрыжком? А, умм, даже не верится, что кто-то ещё слушает гранж девяностых, ммм, ммм, thenyouleaveme, liketheothers, leavemetoomuchtime, ммм, onmyown1, да, приятная такая меланхолия, что это? Что-что? Therapy? «Терапия» и с вопросом? Ну это да, на любителя, хотя, хотя, качну на смартфоне с «Яблока» этот трэк. Вот, ого, а скачавших немало так, впрочем, ладно.

– Вы за этим пришли? Песни слушать?

– А почему нет? Ситуация, погнавшая прыгать сквозь Метадвери на другой конец Вселенной, знаете ли, из многих ярких мелочей состоит. Важных поступков, может, на пять минут, а до этого, извините, тысяча для других незаметных, но вы-то, вы-то, вы же вот слушаете «Therapy?» и какое-то настроение формируется настойчивое, непреклонное? Да, заболтала я вас, извините, после гиперпрыжка ещё и не столько отходят, ммм… А вот…

Она всё спрашивала, поглядывая по сторонам и делая заметки на экране планшета, а Котов и не скрывал:

– Понимаете, смысл не в том, чтобы развязаться с прежними проблемами, я думаю так. Вы ведь знаете, процент перебравшихся сюда крайне низок, но всё же! Идут сюда, в новое и неизведанное, страшное своей новизной, но стараются доказать самим себе и тем, кто важен для тебя – и здесь есть Жизнь! И она другая, совсем другая, в ней нет той безвыходности и безнадеги! Понимаете, все с нуля, с самого начала, с чистого листа! А вы всё пытаетесь мне доказать, что дело лишь в том, чтобы порвать с тем, что позади! Когда открываешь Метадверь, ты шагаешь в новый мир, и он чист, чист своим сиянием!

А она – ммм, ммм, ммм – нехотя:

– Знаете, что я хочу вам сказать… Вы привыкайте. Привыкайте к тому, что вас будут считать Беглецом. Не входящим в Метадверь, а уходящим через неё.

***

Они оккупировали пульт, сразу несколько практиканток Академии Отдыха, юные, светлые – Котов лежал и смотрел, как они не движутся, а скользят над полом, катятся на гиперподошвах, иногда мчатся в кабинет «на 12». Вдруг их шумки стихли:

– Котов, попробуйте встать. А идти сможете? Нет, не ходит он еще! Приглашайте сюда, – и после грохота отпираемого межотсека в Зал Сна ступил Инспектор Службы Терапии2, и сразу к делу:

– Который? Он, этот? Хорошо, – френч, погоны, лампасов на брюках нет. А вот очочки были. У кого музыка «тех девяностых», у кого внешность «тех тридцатых».

– Здравствуйте, товарищ. Смешное слово, не правда ли? Мне почему-то напоминает нагруженного покупками богача. Ну, что хочу сказать… Приветствуем вас на нашей территории и предлагаем удостоверить ваше прибытие. Вот, ознакомьтесь.

«Совершил гиперпрыжок через Метадверь по собственному решению, без чьего-либо влияния, ни к кому претензий не имею. Получаю необходимую помощь и услуги для выхода из состояния постпрострации, никого не виню…»

– Вот здесь насчет вины непонятно. Если я всё сделал по своей воле… Что? Ну что? Я был не в состоянии себя контролировать, хотите сказать?

– А вы что, Беглец? Сами сбежали? Ууу, что ж вы сразу не сказали, я бы…

– Извините, я этого немного не понимаю. Я здесь для всех Беглец? Или хоть для кого-то Переселенец?

– На Переселенцев у нас и бумаги другие, и встречаем с цветами и оркестром, хотя, как знать, как знать, чем у вас тут всё обернётся… Ну, мне пора, как определитесь, кто вы – дайте сигнал персоналу. Но только не надо нас мотать туда-сюда зазря.

И вот здесь усталость показалась всем нервам чем-то страшным и непреодолимым, и не то слово «упал» – рухнул на гидрокровать, чтобы снова пролистать последние воспоминания из беспросветной прошлой «жизни» – ипотека, жена, злая на вечно отсутствующего, вечно на работе, «ни капли ласки», и вместо неё юная, восторженная, но уже начинающая напитывать речь горечью, и на этом всё, «дети любви, нас погубит твой мятный запах»3, реанимация, и представляете, выжил и теперь один, совсем один – да, летели сквозь сознание улыбки той юной, с той Земли, которая осталась позади на сто тысяч недель светового времени, – и слышались пронизывающе печальные строки:

Don’t belong in this world or the next one
Wasting every day to my own end…4

Then you leave me… on my own

***

Вздох – пробуждение. Сердце бьётся, словно видишь все впервые. А ведь сам вызвался на цепь таких поступков, сковывающих неумолимыми последствиями. Оглядеться. Справа окно, из него видно кроны деревьев, перелив листвы – ветер, зелёные волны. А слева и впереди – спальные места для таких же любителей шантажировать судьбу. А вон едва освещённый пульт службы отдыха. Они разложили карту из плотной, но громко шуршащей бумаги – чертили на ней маршруты между созвездиями.

Стоп. Откуда решётки на окнах? Откуда этот уборщик, не только моющий полы, но и прячущий с тумбочек всё внутрь, все зубные пасты, конфеты, пакеты сока: «Утром, после обхода все вынете»?

Стойте-стойте. Хлоп по бедрам! А где плэер, где телефон, где вообще всё моё?

Котов еле-еле провернул языком подобие фразы, и ещё одно, ну и ещё: «Неправда. Этого нет. Это мне снится. Почему опять всё заново? Разве это Отсек Терапии?» – та, первая, в белом костюме, увиденная первой, подошла к нему поближе и вполголоса, жалостливо:

– Правда в том, Котов, что ты всех задолбал своей фантастикой. Спи. Молчи и спи. Твоя врач, Вишнякова, сказала: «Ни в коем случае его не будить».

А тот парнишка, Вечёркин, что опасался Котовской активности, тихо покачал головой:

– Ты знаешь, что раз пятнадцатый просыпаешься и не веришь в реальность? Вот, возьми билет. На собрание «Тайны Лемурии». Да какая разница, куда! Если в следующий раз эту бумажку найдешь в кармане – значит, ты здесь, на Земле.

Котов попытался сдержать хохот и услышал только «бль, хрль». Уборщик протиснулся к его тумбочке – о, что это, записка? «Котов, бла-бла-бла, при Вашем отравлении я не могу назначить необходимые лекарства, придётся ждать, пока показатели крови придут в норму. Евгения Михайловна».

Паренёк потёр шишку на лбу, перетянул голову свёрнутым полотенцем на манер банданы и тихо подсказал:

– Вспомни, в прошлое пробуждение записка была? Нет? Значит, эта жизнь не стоит на месте и не повторяется. Кстати, мы не познакомились. Ты… Беглец?

Котов хотел опять засмеяться, но сил не было.

На посту сёстры отделения областной психоневрологической клиники рисовали стенгазету ко Дню медицинского работника.

***

– Понимаете, получается так, словно бы у каждого живущего есть не только Ангел-Хранитель и Демон-Искуситель, но и некто третий! Внутренний Судья! Как у «Металлики» – айм джадж энд айм джюри энд айм эксекьюшнер ту!5 Пусть так – Судья! Будто бы Ангел и Демон иногда отступают, предоставляя человека самому себе и его собственной Свободе Воли. Понимаете? В эти мгновения они не просто безмолвствуют и бездействуют – они будто вообще где-то за миллионы километров от меня, от вас, от соседа дяди Пети, от дождя, от недокуренной сигареты у окна, распахнутого туда, в свежесть… И только сам, myown, сам по себе. И голос в трубке: «Ну же! Ну! Что ты хотел сказать?!» И ещё это едва уловимое дыхание за спиной и прозрачная рука на плече: «Ты понимаешь, что хочешь сделать?»

Психотерапевт аккуратно сложила листы в папочку и… И изящные ладошки одна на другую, левую поверх правой. По комнате ещё словно летал сдавленный вздох – дыхание Котову пресекло и не мог теперь наглотаться кислорода.

– Так. Кое-что я начинаю понимать.

– Какие у вас руки… По рукам можно многое сказать о женщине – по одному движению пальцев понятно иногда, что у нее на уме и в душе…

– Какой вы всё-таки деликатный, Виктор Андреевич… Перебили! Да, я начинаю понимать. Но для большего понимания, и большей ясности, что ли, не могли бы вы мне нарисовать ваши переживания и ваши идеи, проиллюстрировать их? Вот коробка карандашей, вот бумага, следующая встреча не раньше, чем через три дня, успеете? Хоть что-то? А не надо красот! Хоть цветные пятна малюйте, или черные квадраты! Что просится на свет, то и выпускайте на лист! Хорошо? Договорились?

Ладно.

Котов шагнул за порог просторного кабинета душеведки в тесноту коридора и кто-то уже успел схватить за рукав: «Чо она тебя вызывала? На комиссию пошлёт, на инвалидность?» – и, после такого вежливого зачина, сорвали всё настроение подобострастным: «А сигареточка найдется?» Их было несколько, вечных попрошаек, лебезили и подсюсюкивали: «А сигареточка… а конфеточка… а лапшичка?»

Полдень же! Время выставлять стаканы и тару под лапшу БП-шку, кипяток вынесут из буфетной, чай, о чай! Всего-то два раза кипяток дают по расписанию дня, но иногда, в дежурство молодых медсестёр, и под добродушество старшей из них, – ещё и дополнительно после массового оголтелого нашествия на буфетную, которое называлось завтрак, обед, полдник, ужин, но разве там чай?! Эээ, бросьте, какой там чай! Вот у нас! Даже Котов, несмотря на частые приступы давления, кладёт два пакетика на стакан, а то и три, не говоря уже об остальных в палате – заваривают по четыре-пять на каждого в ёмкой такой «бадейке» из-под майонеза. Всё хорошо, только вот сумасшедшую энергию потом куда девать? Бродят по палатам с искрящимися глазами, пока ноги водят и только что в пляс не идут! Вот так чай!

«Пусть попьют ребята, да, девчат, что у них за радости здесь ещё? Очередь, очередь, занимаем очередь, не толпиться, сегодня всем хватит, второй чайник починили! Котов, а ты что встал с карандашами? Карандаши, говорю, откуда? А, ну давай тогда сюда, и бумагу, захочешь нарисовать, что она там велела – спросишь. Нет, Котов, не надо бы в палату острое, только поэтому, я не против тебя, я за порядок!»

На время чаепития все такие важные, подоставали сладости из тумбочек, давай друг друга угощать. Костян, здоровенный деревенский парень, тоже у Котова взял овсяную печеньку, помял, покрутил:

– Придумали, тоже мне! Да я овсом лошадь кормлю, а тут… На вот, мёд в сотах. Не ел, наверное, ни разу? Как «ел»? Когда? Да ладно! Как ты мог его есть, если ты тут?

Котов нахмурился, чтобы не рассмеяться и не обидеть зазря парня и вдруг побледнел и застыл с печенькой в зубах – неужели это он сам что-то недопонял в ненавистно румяных, душистых словах?

Костя сам не знает, почему его сложили в «дурку». Пару лет назад неудачно стреножил свою лошадку и получил от неё копытом в лоб. Вам смешно, а у него иногда голова раскалывается и тихие голоса между висков, будто новости беспрерывно читают. Но почему сюда-то прохлаждаться, вот удовольствие дуракам сигареты считать!

– Виктор Андреич! А у вас «LD» ещё осталось? Хороший табак, черносливом пахнет, – Вечёркин не курит. Он разрывает сигаретку, вычищает крохотные обломки ему одному видных веточек и черешков листьев, разминает и растирает табак в порох, в пыль, и втягивает носом с таким блаженством на лице, словно ради этой понюшки ноги сами принесли его в это отделение областной клиники – отделение далеко за городом, городскими шутниками обозванное «санаторием».

– А я вот не пойму, Андреич… Ты ж пограмотнее меня будешь… И что вот этот Пелевин пишет? Ну пишет ладно, молодежь-то читает и восторгается! А чем? – бывший бухгалтер Серёгин раскрывает книжицу, взятую из шкафа в комнате терапевтических занятий, – Внутренняя Монголия… Место, где шизофреник мог спрятаться ото всех, укрытие личности, по сути… Да ты поживи тут с нами пару деньков, сходи на полдник раз-другой, тогда посмотрим, в какие места побежишь ещё прятаться. За уход в свои внутренние Татарстаны вколют тебе транквилизаторов, да этого, как его… от него корежит ещё… Припрешься на пост весь в слюнях и в судорогах, как парализованный, ещ и привяжут тебя в палате к кровати, и будь здоров, корчись! Чапаев и Пустота! Врагу такой пустоты не пожелаю.

Котов даже что-то говорит, и говорит, постепенно впадая в ярость, хлопая кулаком по другой ладони, пока Костян, поморщившись, не трогает его за плечо:

– Я так и не понял, с какого ты села? Где работал? В Моооосквее! Ишь размечтался! И не село, а рабочий поселок! Серёгин, ты записываешь? Прямо роман!

Котова ещё трясет крупной дрожью. Такой же, как сегодня на приеме у психотерапевта, этой красавицы-полукровки, похожей на Собчак, только частично восточных кровей. Тьфу, причем тут красота, дрожь!

– Молодец ты, Андреич! Если не врёшь, то, значит, из грязи в князи, а там?..

Серёгин подсаживается на койку и отчаянно поддакивает: «Верю, сам там бывал! А вот это незнакомое место, новостройка?» Котов после запала красноречия не понимает, почему бывший бухгалтер нефтеразведок и газодобыч так стремится теперь выговориться именно ему. Что он-то делает здесь? «Да эта… отрава-то российская, да, она…»

В один из дней очередного запоя Серёгин очнулся после вчерашнего в диком, животном страхе – вроде по телевизору показывали, на какие на самом деле средства куплен его двухэтажный особняк, отделанный по прихотям и капризам жены. И вот страх и повел его через все комнаты к чёрному ходу, в гараж, к запасным канистрам с бензином. Страховка должна была покрыть всё, но до страхового случая, к счастью, не дошло. То ли руки не слушались, то ли глаз подвёл, а то ли соседи как-то разглядели через забор, что он собирался учудить, выплёскивая на стены горючее. Серёгина скрутили еще до того, как огонь, такой живой, но такой вялый, подкрался к деревянным стропилам… «Вот ведь идиот идиотом вроде был, а с другой стороны, высчитал, сколько за пожар компенсации заплатят…»

Котова уже предупредила терапевт: «Вы человек развитый, поймете – здесь нет ни дураков, никаких вообще слабоумных – здесь есть душевнобольные, пора понять всему миру! И попадают к нам не из диких лесов, а из общества, это наше общество калечит души, вот в чём правда, которую большинство признавать не хочет». И…

– Строимся на полдник, на полдник! Плечом к стене, не занимаем проход коридора, плечом к стене, соблюдаем очередь, очередь, не затягиваем приём пищи, через двадцать минут второй этаж!

Котов уже знал, что никакого там полдника, по сути, не будет. Как всегда, с грохотом отодвигаемых стульев займут места за столами, дежурные разнесут тем, у кого есть передачи в холодильнике, что-нибудь действительно съестное, а потом пойдут по проходу с криком: «Кружки, подаем кружки!» – и будут лить половниками из ведра в подставленные металлические, уже измятые, цилиндры остатки слегка подцвеченной заваркой воды. И вприкуску – засохший вчерашний чёрный хлеб. Тем, кому не носят передач.

Иногда попадают в отделение странные типы, кому быстро клеят прозвище «Мать Тереза». И сигареты раздаёт направо-налево, и кусок передачи вложит в протянутую руку.

А остальным – «чай» и хлеб.

***

И это всё? И весь ужас пребывания в «доме скорби» этим исчерпывается?

Если взглянуть на всю картину со стороны – ну, бродят по отделению чудики, изредка пути их блужданий пересекаются, возникают вежливые, в основном, диалоги, а то и переговоры по обмену пакетиков чая на «дозу» кофе, ну ссорятся иногда и проклинают друг друга, чтоб больше «никогда не заговорить с тобой» – и в этом весь повод к Чёрному Смеху?

«Конечно, нет», – думал Котов. Вот Серёгин почти не отлучался от кровати – стоило какому-нибудь любопытному заглянуть к ним в палату, как он в ярости орал: «Пошел вон со своими фотиками!» – и старика трясло от гнева, пока поправлял постель, переставлял кружки на тумбочке, наводил, одним словом, порядок, безупречный порядок. Все чисто, как в счетАх и накладных. Смотреть на него, как он прихорашивает пирамидкой поставленную подушку в десятый раз на дню и тихонько приговаривает: «Утюгом, утюгом бы пройтись!» – становилось больно, Котов кислился: «Неужто я тоже могу таким стать к старости?»

Костян как-то ухитрился оказаться в особой милости у врачей. Нет, что вы, какие там взятки! Но в милость всё-таки впал, если можно так сказать, серо усмехаясь. Его приглашали кушать за особый, диетный стол, на полдник он получал то круто сваренные яйца, то сок – немного так, на два пальца в кружке, но сок! – то творожную конфету, почему-то называемую «сырок». Котов однажды ночью проснулся, несмотря на бешеную дозу снотворного, ну там, да, облегчиться, сел на качающейся кровати – а Костик-то говорит сам с собой! Виктор потихоньку подошёл к нему – точно, бормочет, на кого-то пшикает, стонет, и… И плачет. Во сне. Еле слышно: «Что делать, что делать, живым не уйду». Котов резко встряхнул плаксу за плечо: «Вставай. Иди покури и скажи дежурной сестре – кошмары снятся».

Виктор вытащил из кармана пачку сигарет.

Везде человек живёт.

Даже среди теряющих человеческий облик, не говоря о местах, где его с трудом, но возвращают.

А вот Юра Вечеркин? Ну, это отдельная боль.

***

Вот и Котов «оттерезился». Полпередачи улетело на соседей – Костян считал по пальцам, кто что съел и у кого что осталось – стоял дежурным в дни свиданий в маленькой комнатушке на 4 стола. В палате он занимался странным делом: «Слышь, новенький, как имя-фамилия? Да ничё, предупредить хотел – тут у новичков в палатах воруют, бывает… Ты давай мне под хранение курево своё и что поесть такого, вкусного, у меня не утащат, не бойся. Только возьму у тебя пару сигарет?» – так потом и текло не спеша: «Дать тебе сигарет твоих? Сколько? Полпачки? Да ладно! Зачем? Нет, ему не давай. Нам самим мало. Одну дам тебе, покури, а больше нет. А ты чо прёшь! Кого ты… ща… да ты… Вот видишь, а ты хотел ему сигарету дать. Не за что ему, не заработал. Ааа, полы в палате помоет за тебя? Так бы и сказал. На. Одну».

В россказни про лошадь никто не верил, включая врачей: «Ещё скажи – носорог боднул!» Прошёл слух, якобы Костя занимался у себя в районе из нескольких деревень тем же, за что успешно посадили Мавроди. Когда пришёл день первых выплат по вкладам, Константин сотоварищи отчитались – деньги вложены в неожиданно прогоревшие банки и турфирмы, мы здесь причём? И вот теперь – головные боли и «голоса» – дескать, экономические новости ему транслировали прямо в мозг. Давление ещё проверить можно, а вот «глюки» ничем не подтверждаются, кроме жалоб пациента. «Удобно устроился Костян, – сказали односельчане, – но будем ждать выписки, далеко не свалишь!» А он никуда и не торопился…

Котов в историю о новичках не поверил и всё своё держал при себе. Тем более, что им на руки-то давала соцработник всего четыре пакетика чая и пачку сигарет на день, сладкое по мелочи – остальное хранилось в шкафах под замками, до них никаким Костянам не дотянуться.

В курилку налетали волнами. Котов так и не научился различать время, когда поднимались заводилы курежа, куража, говоружа. Приплетался, когда хотелось, быстрым взглядом окидывал: у этого татуировка «купола», у этого «тузы» – «ах, чёрт, чего я притащился, сигарету-то не взял!».

Испугался, что за тату крылась крутизна? Нет. История с Вечёркиным оттолкнула от таких типов.

***

Собственно, он был ему даже благодарен – какой-то бумаженцией вернул к действительности. Стоило ли возвращаться – другой вопрос, но вернулся ведь! Виктор попытался поблагодарить его, но связки распухли, и выдавился горлом комок хрипов: «Юрок, благодарю!»

– Да не за что! Смотри, смотри – я песню хорошую записываю, вся сразу не вспоминается, по строкам идёт – белый снег… серый лед… и мы знаем, что так было всегда… Что? Не та строка?

Песню они вспоминали дня три, когда Котов выходил из забытья – Юрок был тут как тут, приносил крепкий чай. Котову кто-то передал печенье, чуть не полтора килограмма – отъедался им. В остальное время Юрок бродил по отделению потухший, вялый, но вдруг вспыхивал и принимался за беседу с кем-нибудь в коридоре: «Слушай, я надумал в армию идти, в десантуру! Возьмут меня? Мышцы-то вот они! Возьмут?» – и вот с этим вопросом и подошел к новенькому – «три купола»6 на запястье, бешеный взгляд, в нетерпении мнёт руки, над чем-то смеется и бросает слова за плечо, в палату для подследственных.

– Возьмут меня в десантники, как думаешь?

– Чччо??? Да пошел ты вон, чёрт поганый, ещё я разговаривать с тобой буду, псих долбаный!

Это он в первый раз взбесился. Походил по отделению в скуке и тоске, поприставал к сёстрам, безрезультатно, те только ожесточились: «Вы думаете, вы особенный? Здесь вы такой же пациент, как больные, и будете подчиняться общим правилам» – ой! Вот зря они про подчинение и правила… Когда грохот матов стих, оказалось – этот Ходок затащил Юрка в свою палату и что-то расспрашивал у него тихо и вежливо. Оказалось – въедливый разговор окончился так:

– Возьмут тебя в десантники, возьмут, обязаны взять! Только надо пройти испытание, экзамен. Пройди сквозь дверь в отделение, сходи в город и купи нам на палату сигарет, вот рубль. Как пройти? Стой ровно, чуть-чуть наклони голову, смотри на ноги, куда бежать, разбегайся и прыгай сквозь неё! И кричи при этом: «Я джедай!»

Высыпали в коридор: «Тихо, тихо, сёстры спалят», – а он и правда взял разбег!

Теперь «в город ходил» джедай Вечёркин раза три на дню, когда отпускало успокоительное.

Виктор не питал предубеждений против блатных. До этого – нет.

У него была дурная склонность к глобальным обобщениям, это он за собой знал.

А как не обобщать? Из палаты «подсудимых» посмотреть на «исчезновение Джедая» выходили все.

***

«Джедая» положили-то, говорят, с проломленной головой – как очнулся, так весь бледный шептал: «Уберите собак, уберите!» – какие-то чёрные псы разных пород ему мерещились. По сотрясению новыми ударами, эх…

За что с ним так родители обошлись – неизвестно, но, купив квартиру в Москве, его не прописали, а отправили сюда продавать здешнее жилье. Вот кто ещё будет спрашивать об уме и адекватности, ммм? Кто адекватен? Всё шло как по накатанной дорожке, покупатели практически не торговались, не придирались ни к чему, и воодушевленного Юрка вдруг опьянила собственная смелость – потребовал половину суммы наличными. Даже и на это согласились, вежливо улыбнувшись раза три. Он был спокоен как танк, когда позвонили и пригласили выйти на улицу – «мы подъедем, передадим в машине, нам просто дальше надо срочно ехать, сложности в бизнесе образовались». Сияющий Юрок так и сел в авто. Пачки денег в кейсе увидел. И всё.

Подобрали его на свалке за городом водители мусоросборок.

Издалека было слышно – чудовищный лай и крик отбивающегося.

Соседи «отбили» кейс? Случайные прохожие, чужие во дворе? Или его «пасли» во весь ход сделки?

Так ли это важно, если знать, что в больницу к нему из родных никто не приехал? Две посылки пришли – по разу в месяц. Сколько ему ещё «ходить по вечерам в город», даже лечащая не бралась предположить…

Так вот, приходил в курилку чуть позже, с другой «волной» – тут хвалились, сколько соток, да вот минитрактор завёл, кхм, кхм, да, а еще трёх тёлочек привёл в стойло. Котов на конце фразы вздрогнул, внимательно посмотрел на говорившего, посмотрел недоумевающе, не ослышался ли, огляделся – нет, все спокойны. И вот что-то дернуло его съязвить:

– Трёх… Тут с двумя-то не получается разрулить… – ой, Котов, Котов, ведь сам же покраснел, обжечься можно, и в голове и шум, и звон!

– А какой породы взял?

Нет, всё-таки странные вещи творятся в глубине души. Ведь что-то пробило все слои серьёзности, отчаяния и горя, теперь Котов был прямо красно-чёрен от хохота.

– Не пойму, ты чего? При каком хозяйстве у тебя ферма-то?

– Да нет, всё в порядке, му.. – и тут Котов осекся. «Детский» анекдот про новичка в тюремной камере вспоминался не всегда к месту, но вспоминался, – я вообще по другой линии.

– Слышали, ты вроде какими-то журналами для властей там балуешься?

– Да журналами-то да, баловался одно время, но сейчас деньги не с этого. С чего? Как бы поточнее-то высказать… Печать переделать на договоре, ну или там стоимость товара в контракте, если он на гербовой бумаге с микросеткой… Одно время с пары нефтяных вышек клиент прямо днями зависал у меня, ему цистерны с товаром никак без помощи не пропустить было через таможню. Такие дела.

– Хм. И… и сколько за это дают?

Голова вскипела.

– Дают. Кому столько, что семью прокормить хватает, а кому и от двух до четырёх… за неоднократное… дают.

Ну и теперь что… Эта «волна» при его появлении сходила быстро, оставался один. Тут и наваливала ватага мелких, – эти по призыву, в основном, но встречались и гордо говорящие: «Я – вор!» В его сторону если и смотрели, то искоса, иногда новенькие бросали сквозь зубы: «Тебя сюда за что? О-о, вены вроде нетронутые, таблеток обпился? Ааа, как в песне, сладкий газ… А что за песня, что-то не знаю таких? Ааа, не, такое не слушаю»… Но всё-таки и Котову перепало покурить сотоварищи, нескучно: «Откуда родом? Ооо, почти земляк, сюда по суду или по болезни?» – и потекли рассказы, и здесь вот никакой дрожи в помине не было. Спокойно сидели в облаках дыма, и «волны» протекали, не волнуя…

***

«Так всё-таки, что тяжёлого, помимо Чёрного Смеха над собой и такими же чудаками?» – это Котов с Серёгиным даже записали на обратной стороне одного из рисунков, и чтобы не забыть, и чтобы высказать администрации «санатория» – вдруг да облегчат кому-то жизнь?

«Во-первых, ты «закрыт». Закрыт на два месяца минимум, а то и три, а то и четыре, некоторые по полгода валяются, а про некоторых вольные горожане годами не вспоминают. Ну это подследственным побоку, им тут сытнее, чем на нарах, а обычному гражданину столько времени под замком, за окнами с решётками, с запретом даже подходить к окнам и смотреть на улицу…

Во-вторых, почему медицина не догадается организовать при отделениях вообще, где пациенты находятся неделями, а то и месяцами, палату для выздоравливающих? Только ты, понимаешь ли, пришел в себя, состояние надо закрепить, чтобы срыва ни-ни не было хотя бы полгода, а тут… А тут ты видишь с утра до вечера Васю Неприкаянного, ушедшего в себя, стоящего в коридоре, как статуя, и пускающего розовые пузыри слюны. И это ещё мелочи! А если из палаты подследственных вдруг рывком гепарда вылетает подозреваемый на невменяемость и хватает уборщика за горло: «Ты, сука, спёр [-------------]! (вписать нужное)» – и одна половина «санатория» кричит: «Дави крысу!», четверть вопит: «А кто видел, чем докажешь?», а другая четверть начинает биться в истерике и персонал не знает, то ли одних за руки хватать, то ли бросаться другим уколы срочно ставить, а?

В-третьих, ты закрыт, и конца-края этому не видно, не считая прогулок вокруг пары деревьев во дворе корпуса клиники. Через дорогу есть парк, но да... Кто за всеми, отвыкшими от вольного воздуха, уследит?

В-четвёртых, если ты суицидный или хоть раз буянил – на твоей карте будет стоять красный треугольник: всё, ты под особым наблюдением. Был неуправляем – тобой будет управлять кто-то со стороны, и даже покурить не сможешь без пристального надзора. Куда ни шагни – точёный взгляд меж лопаток.

В-пятых, смотри пункт два и учитывай, что всё это время ты слышишь равномерным нудным фоном нытьё и причитания хроников, и что плач Костяна по ночам – это такое инструментальное интро к оратории разноголосых страдальцев.

В-шестых, ты не просто закрыт! Что, надоела эта тема? За пять минут чтения? А она актуальна 24 часа по 60 дней, самое меньшее.

Седьмое. Ты живёшь по распорядку дня, по кем-то придуманному расписанию. Скачешь, как шахматная фигурка по кем-то чужим изобретенному полю – кровать, телевизор в холле, стеллаж с книгами в комнате терапевтических занятий, буфетная. Клетка. Нет, конечно, не тюремный режим и даже не армейский, но режим, и если ты его нарушишь – будешь полдня валяться овощем на кровати, проваливаясь в чёрную бездну, а есть ли в ней умиротворяющие сны или кошмары со склизким страхом – никому не известно. Понимаете? Ты не владеешь собой и своими поступками!»

Восьмое они не дописали – у Котова пошла кругом голова. Дальше Серёгин набрасывал черновик своей рукой.

«Кипятильник нельзя. Радиоприёмник – нет. Ножик нельзя, да какой там ножик – ножницы короткие и то! Сотовый нельзя – в тюрьме что ли мы, почему звонить-то нельзя? Кружку только металлическую или пластиковую. Хлеб в палату не принеси. Чай больше 3 пакетиков в день нельзя – боятся, что ли, чифирить будем? Так чифир кипятить сколько надо, а чем, если (смотри начало) нету? Да к чёрту это всё – свобода! Хоть конфетами угощай – свободы нет! Понимаете? Всё за тебя решают, что можно, что – уйди и не возмущайся, а то укол!»

***

– Это надо ухитриться – среди непонятых и отпавших от общества остаться непонятым непонятыми. Да, а как же говорят про вас, что с Серёгиным ладите и в курилке собеседников нашли? Одиночество? – улыбнулась врач-красавица, просмотрев рисунки. – Это мне до сих пор неясно. В московскую эту фирму вы как попали? По знакомству? Вот видите! Кто-то проявил дружеское участие в судьбе. В столицу вообще, как приехали, наугад? Нет, друзья временно приютили, вот. А вот эта чёрная фигура на рисунке? Как-то связана с бывшей женой, ну вот, теперь вы и сами понимаете, что тут целый роман! Проблема не в том, что вам не хватало людей, лиц, важных и значимых. Проблема в том, что отношения с ними были выстроены как-то так, что катастрофа все-таки случилась.

– Чёрный, чёрный человек на кровать ко мне садится… 7

– Простите, что? У вас были такие галлюцинации?

Если и были, то не совсем такие.

Это ещё надо набраться сил, чтобы о них рассказать. Сил, терпения и… И как-то покончить с этой прямо-таки тряской уже.

Про представление палаты как отсека космотранспорта уже известно. Ещё комнатки рядом с постом, якобы магазинчики. Тот, где продавали рыбу. Это и не рыба была, а огромный водяной, «да, водяной, никто не водится со мной». Лежал на кровати, бултыхая молочно-белым пузом, подперев голову правой рукой, шлёпал рыбьим хвостом. Делал вид, что пытается схватить – сестричек? или сотрудниц Отдела Отдыха? – за открытые ниже белейших шортиков ноги. Сестрички смеялись и грозили «укатить в рыботдел холодильника». Нет шорт? Халатики на всех? Ну и ну… Ещё якобы двое охранников стояли у винтовой лестницы наверх и проверяли бэджики-пропуска. Журналистка, то есть лечащий врач, то есть… Голова всё ещё тяжелая, сложно вспоминать… На ней полувоенный френч был, похож на космопортовский, расшит позументами золотыми, как нет? Я же видел! А ещё после неё приходили журналистки-практикантки. Одна предложила новую модель наушников-затычек – в прозрачном корпусе, с подсветкой, меняющимися цветами, – а другая что-то расспрашивала про жизнь в студенческое время, очень её интересовали методы преподавания психологии в техническом, в общем-то, вузе, где он учился ещё каких-то пять лет назад… Датчики внутричерепного давления? Ну а мне так представлялось. А охранники? Хроники, стреляли сигареты и донимали медперсонал? Но я же видел у них оружие! А планшетный компьютер? Просто жесткий «файл» и лист бумаги? Да как же?!

И вот тут-то он и похолодел, внезапно сознавая, что половина возможностей там, за дверьми больницы, исчезает как дым – к гребеням летят мечты о мотоцикле для путешествия через всю Россию, да что там, прав на вождение вообще лишат! К чертям разрешение носить оружие и устроиться хотя бы охранником при этой безработице, и да, причём тут дизайн и охрана? Опять всё спуталось, но его утихомирили уколом.

Котов спал и во сне вздрагивал от ужаса.

***

Снилась ему Москва, шумная и яркая.

Снился памятник Пушкину; кинотеатр за ним; длинный дом по правую руку от них, такой интересный первый этаж – комнатки со стеной-стеклом, выдающимся прямо сюда, на прохожую часть; и манекены, сидящие за столиками, за тарелками, бокалами, чашечками, чтоб! Они движутся! «Ты что, Вить? Это посетители ресторана, а ты что думал?»

На фейс-контроле в ресторан «Пушка» придирчиво оглядели да, его – куртка из хромированной кожи, такие летчики Гражданской Авиации носили, – и спутницу… эммм, во сне он никак не мог вспомнить, как её звали, – привел их КонстантИнович: «Они со мной», – им предложили пройти в VIP-зал, Константинович – аналитик известного Фонда, их начальник – известен и здесь, но они переглянулись: «Мы ненадолго», – и оказались в небольшом зале со стеной-телевизором, транслировался поток клипов Guns’n’Roses… Сняли верхнее, на треноги-вешалки, итак, что мы будем, мы будем… Ему никогда не снился вкус. Виктор пил «Маргариту», ещё какие-то коктейли, вот и жаркое принесли, стейк – в полуголодные 90-е, когда вдобавок деньги тратились не на себя, мечтал о жареной вырезке, так вот она, в 2001-ом – и водка с томатным соком! Гуляй, рванина! Чуть поднапрягся, вроде бы вспомнил, как её зовут, спутницу их… Нет, никак не вспоминается, да и неважно, на губах привкус крови, неужели? Официантка потянулась за пепельницей и тут он увидел Её руки вблизи.

Белее белого мрамора и белого алебастра, нежнее шёлка – «нет, этого не может быть!» Вскочил, касаясь длинных пальцев «офи», лицом к лицу: «Присядьте, побудьте с нами! Я понимаю, что нельзя, но пожалуйста! Пожалуйста! 5 минут полюбоваться на Вас – и мы уже уходим!» И – на всю короткую Её жизнь: «Я тоже ухожу, моя смена окончилась». «Идемте же с нами!» «А… идём… иду!»

И они пошли.

Через бесконечный коридор, накачанный душащим, смердящим газом.

Побежали.

Задыхаясь, спотыкаясь, падая, цепляясь за стены.

Потом шли к маленькой точке света в конце коридора.

Он брёл, тянул Её за руку и цепенел от ужаса.

И кричал.

Потому что просыпался, вытягивал Её на свет и видел, что рука пуста.

*

А они слушают по радио каких-то «Муми-Троллей»…

***

Котов ходил по коридору – от двери своей палаты до конца коридора, разворот, и по другой стороне до конца коридора, разворот, и к двери своей палаты. Просто ходил, без задней мысли. Ноги размять.

Где-то по этой короткой дороге действительно слушали по радиоприемнику «Муми-Троллей». Он замедлял шаг, щурился, морщился: «Бывшая была без ума от них. Хотя бы поэтому придётся не критиковать – очевидно, буду абсолютно субъективен. Странно складываются слова. Под ход ноги. Ну и ладно».

Вдруг перед самым шагом распахнулась дверь. Виктор чуть не налетел на неё и в сумятице успел бросить взгляд внутрь палаты. Ого! Целая радиорубка! И компьютер! На мониторе – третьи «Герои», или это «Цивилизация»8, ого! «Ну что надо, что?!» – его резко оттолкнули, дверь захлопнулась. Где-то в глубине сознания шевельнулось – рубка управления этим космотранспортом?

Бессменный обитатель этой одноместной палаты практически не появлялся ни просто в коридоре, ни в холле, ему и еду носили «в номер», лишь один раз – попросили настроить телевизор перед постом, так он обсмеял и санитаров, и ящик, и что показывали по нему, и пациентов: «Как вы не поймёте, что вами играют, вашими обидами и несчастьями, ты, вот ты! (Котов застыл в изумлении – я?) Сколько еще тобой будут руководить из столицы и заставлять вспоминать о Москве? Зачем мне укол? Зачем? Зач…»

Котов замер. «При чём тут Москва, действительно, а Она? Как же Она? Москва, Москва – хвастаюсь или жалуюсь? В обоих случаях самолюбие. Само-любие. А как же Она?»

Закружилась голова – взглянул вверх, на длинные мерцающие лампы, сквозь них на блуждающих, бредущих, бредящих, и выше, сквозь крышу, через облака, на готовые сорваться звёзды…

А ведь могла бы сиять. Долго и прекрасно. Вместо этого – страшный, мгновенный росчерк светом падающей звезды на тьме…

***

Врач разложила веером листы Котовских рисунков: вот свеча на окне, за ним ночь, река, полная луна и лунная дорожка лежит на волнах, протянувшись к тебе; вот дерево, полное, объёмистое, могучее, крона ветвей и листьев поднята к Солнцу, крона корней тянется к земному сердцу, хотя, если приглядеться, сначала была нарисована луна; вот ладонь, а в ней восьмигранная снежинка; мост; и ещё, ещё, всё-таки выплеснул себя.

– Понимаете, здесь Искусители и Хранители ни к чему. А вот надежный внутренний Судья не только твоих поступков, но и чувств и мыслей не помешал бы. Сам себя казню, а прав я или нет…

– Кажется, теперь понимаю. Совесть Вас чем-то не устраивает в роли Судьи. Вам нужен тот, кто даст Вашим поступкам оценку. И мало того, этот кто-то решит за вас, как дальше жить. При вашем стремлении к свободе воли совесть – это от Вас, это субъективно, это всё равно лично Ваш выбор. Но, понимаете, там, где свобода – там и риск. Там, где воля – там и личная ответственность за свою судьбу. А уж если Вы решаете за двоих – это не просто галочка в биографической анкете, это перелом жизненного пути. Только вот здесь надо понимать – вас во всех смыслах двое. Вы можете преувеличить, улестить, присочинить, чтобы обаять и сманить на свой путь поступков – но выбор есть и у Неё. Свобода воли – это относится и к Ней. Что поделать, если вы оба решили сбежать

Котов вздрогнул:

– А? Что?

– У меня смена оканчивается через пять минут.

Вскочил, касаясь Её длинных пальцев, лицом к лицу:

– НЕТ! Живи! Только живи!

Схватил куртку с вешалки, обрушив всю треногу, запутался, вырвался, выбежал!

Помнится, «голосовал» машинам.

Помнится, Константиныч по плечу:

– Ээх, Витюха! Уверен, что знаешь, что делаешь?

Столица шумела, сплетая миллионы голосов в земную сеть.

Где-то в этой сети мы, пойманные судьбой, так и не решили, что стоит делать.

Такая малость – уверенность.

И так иногда ее не достает.

_______

1 Группа «Therapy?», альбом Troublegum, композиция Unbeliever - «Потом ты покинешь меня, как другие, бросавшие меня столько раз предоставленным самому себе»

2 Служба Терапии – в произведениях А. Юрьева государственная организация, осуществляющая тотальный контроль над психической жизнью граждан

3 Татуировка означает три «ходки». Больше куполов – больше «заходов».

4 Группа «Наутилус Помпилиус», альбом «Наугад», песня «Падал теплый снег»

5 Unbeliever – Не принадлежа никому ни в этом мире, ни в ином, тратить каждый день, приближая только свой финал…

6 DirtyWindow– я сам себе судящий, я присяжный, я палач.

7ПоэмаС. Есенина

8Компьютерныеигры «Heroes Of Might And Magic III» и «Sid Meiers Civilization»

ЮРЬЕВ Андрей Геннадьевич родился в 1974 году в Печоре (Республика Коми), в 1996 году окончил электротехнический факультет Оренбургского госуниверситета, работал дизайнером-верстальщиком в оренбургских газетах и в Фонде Эффективной Политики (Москва).

С 1993 по 1995 год – вокалист и автор текстов песен группы «Личная Собственность». Лауреат специального диплома «За философизм лирики» областного поэтического конкурса «Яицкий Мост – 96». Повесть «Те, Кого Ждут» вошла в сборник «Проза – то, чем мы говорим» (Саратов, 2000), публикации в газетах «Оренбуржье», «Большая Медведица», «Независимая газета» и альманахах «Башня», «Гостиный двор», «Аксаковский», «Отчий дом», «День и Ночь». Победитель конкурса «Оренбургский край — XXI век» в номинации «Автограф» в 2014 году. Диплом «За философское осмысление темы одиночества» в номинации «Проза» Всероссийского литературного конкурса «Стилисты добра». Лауреат Аксаковской премии в номинации «Лучшее художественное произведение для детей и юношества» за книгу «Юркины беды». Лауреат Международного фестиваля «Гомер-2019. Лабиринт», III место в номинации «Роман/повесть».

Участник деятельности Лит. Объединения имени Аксакова «Алый цвет». Член Союза российских писателей.

Создатель и модератор сайтов «Люминотавр» (lutavr.ruи lumino2.ru) и «Алый цвет» (altcvet.ru).

Прочитано 331 раз Последнее изменение Среда, 07 октября 2020 11:41
Другие материалы в этой категории: « Number One

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.

Поиск

Календарь событий

Последние публикации

янв 26, 2021 72

Букет пожеланий

СВЕТЛАНА ВАСИЛЕНКО ОТМЕЧАЕТ ЮБИЛЕЙ Добрые слова похожи на…
янв 12, 2021 78

«Мы за Родину пали. Но она спасена»

Дорогие читатели и авторы литературно-художественного и…
На фото молодые русские поэтессы Анастасия Устинова и Наталья Кукушкина, увлекающиеся кей-поп-культурой
дек 21, 2020 119

Светлый Апокалипсис

В новом номере всероссийского электронного литературного…
окт 07, 2020 332

Бегство, или Черный Смех

Посвящается Марату Искандерову, врачу-психотерапевту и…
сен 03, 2020 144

Ранние раны ли?

Союз российских писателей совместно с Министерством…
авг 03, 2020 36

70 лет Владимиру Изтляеву

Владимир Нуртаевич Изтляев родился в 1950 году в селе…
июль 23, 2020 245

«Мозги не брови, их не нарисуешь!»

Беда современной России в том, что все ключевые посты…
НАПИШИТЕ НАМ
1000 максимум символов